Создать публикацию

Republic - Соглашение или сговор? Как 80 лет назад в Мюнхене поделили Чехословакию

https://t.me/res_publica

29 сентября 2018 г. Константин Гайворонский.

Европейская травма Первой мировой, сталинская интерпретация и современная российская путаница.

В ночь на 30 сентября 1938 года – ровно 80 лет назад – руководители Англии, Франции, Германии и Италии подписали Мюнхенское соглашение. В СССР и России оно известно под названием Мюнхенский сговор, ибо в европейской истории XX века, пожалуй, не было события, к которому отечественная историография отнеслась бы столь пристрастно.

Кризис вокруг Чехословакии, точнее, вокруг компактно населенной немецким меньшинством Судетской области разгорался с весны 1938 года. Сначала Гитлер потребовал для судетских немцев автономии, затем, повышая ставки, присоединения к Рейху. И все это на фоне немецких приготовлений к вторжению и беспорядков в самих Судетах.

Поначалу Прага чувствовала себя достаточно уверенно: с 1935 года у нее имелись договоры о взаимопомощи с Францией и СССР. Но в советско-чехословацком была оговорка о его применении, только если выступят и французы. И Москва всю дорогу пыталась подбить Париж на совместное выполнение обязательств перед чехами – даже ценой войны. Но Франция и ее главная союзница Англия воевать как раз не хотели.

Главным противником войны был премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен. В сентябре раздражение всё новыми требованиями Гитлера привело к тому, что даже соратники британского премьера в кабинете стали склоняться к необходимости дать Германии окорот. Началась мобилизация французской армии и английского флота. Но Чемберлен сумел продавить последнюю попытку умиротворения и вылетел в Мюнхен вместе с французским премьером Эдуардом Даладье на встречу с Гитлером и Муссолини.

Итоговое соглашение ⁠предусматривало передачу Рейху большей части Судет ⁠с преобладающим немецким населением – 20% территории Чехословакии. ⁠Оставшаяся в одиночестве Прага, ⁠на которую беспрерывно давили из Лондона и Парижа (а из Москвы постоянно ⁠напоминали об ⁠оговорке насчет Франции), капитулировала. Заодно часть Словакии, населенная венграми, отошла ⁠в пользу Будапешта, а Тешинская область с польским населением – Польше. Огрызок страны под названием Чехо-Словакия просуществовал до марта 1939-го, когда Гитлер, воспользовавшись словацким путчем, заявил о ее распаде и оккупировал Прагу.

Если по вопросу «как это было» особых разночтений нет, то вопрос «что это было» советская и западная традиция трактуют совершенно по-разному.


Цена победы

Советская оценка этих событий была дана Сталиным в отчетном докладе XVIII съезду ВКП(б) 10 марта 1939-го. Сводилась она к тому, что Запад решил «не мешать, скажем, Германии впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, – выступить на сцену со свежими силами, выступить, конечно, “в интересах мира” и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия. И дешево, и мило!»

Таким образом, сдача Чехословакии на милость Гитлеру трактовалась как попытка «отвратить фашистскую агрессию от Великобритании и Франции и направить ее на Восток, против Советского Союза» (формулировка Большой Советской энциклопедии). Эта интерпретация пережила крах СССР, в различных вариациях повторяясь и сегодня. Убедительности в глазах советского/российского читателя ей придает то, что у нас оказался совершенно не отрефлексирован опыт Первой мировой войны. Именно он, а не попытки «перенаправить агрессию на восток», был побудительным мотивом для Чемберлена.

В советском массовом сознании Первая мировая – лишь фон, на котором развернулись грандиозные события Октябрьской революции, приведшей к созданию первого в мире социалистического государства и началу строительства нового, лучшего мира. Для Запада же «лучший мир» закончился в 1914 году – мир просвещения и прогресса, веры в поступательное развитие цивилизации. Мир, в котором наука служила благу народов, а не помогала перерабатывать их в гекатомбы трупов на полях сражений.

Даже в победивших странах Первая мировая считалась катастрофой. В Британии, к примеру, впервые в ее истории война пришла в каждый дом: почти у каждого воевали либо родственники, либо друзья. Цвет нации бесцельно погиб на скалах Галлиполи, в окопах Соммы и грязи Пашендейля. И как советские люди позже, в 1960–70-е твердили «лишь бы не было войны!», так и англичане с французами в 1930-е повторяли «никогда больше!» Пацифизм стал основой политической культуры победителей. Политик, проповедующий милитаризм, в лучшем случае оказывался маргиналом-заднескамеечником, как Черчилль. А Чемберлен не был маргиналом, он был прагматиком.

Ведущие политики в Лондоне и Париже хорошо представляли себе последствия еще одной войны, и победа страшила их не меньше поражения. Если Англия после Первой мировой потеряла статус ведущей державы мира, то Вторая грозила и вовсе отбросить ее в разряд второстепенных стран. Французы полагали, что новая Антанта (Франция, Англия, СССР) могла бы еще раз разгромить немцев – но какой ценой? Половина Европы, разрушенная войной, будет брошена к ногам коммунизма, большевизм покорит Германию, возможно, Италию, а там уже и до Франции недалеко…

(Отчасти все так и случилось. Английский историк Джон Чармли предположил, что инопланетянин, посетивший Землю через 20 лет после войны, наверняка не угадал бы, кто же победил в 1945-м – Англия или Германия? От Британской империи остались одни воспоминания, уровень жизни англичан составлял 80% от немецкого, фунт стал слабее западногерманской марки. А коммунизм действительно утвердился в Восточной Европе.)

Никто не хотел повторения 1914 года, когда из-за ничтожного повода – убийства сербским террористом «какого-то немца» в Сараево – Европа скатилась в войну. Но, может, в 1938-м повод был весомее?


Failed state в центре Европы

На 1938 год немецкое население Чехословакии равнялось 3,5 млн – при 7,2 млн чехов и 2,5 млн словаков (плюс 700 тысяч венгров, 500 тысяч украинцев, 100 тысяч поляков). По совести, страна должна была бы называться Чехонеметчиной. Но в 1918 году при ее создании немцам было заявлено: «Это государство чехословаков». Немцев не лишили гражданства, но рассматривались они чехами не как сограждане, а скорее как «пользующиеся всеми политическими правами иностранцы» (слова первого президента ЧСР Томаша Масарика). Что касается национальных прав, то тут возникли проблемы.

По всей стране сносили немецкие памятники, немецкий театр в Праге передали чехам, в первые 10 лет республики были закрыты 316 немецких школ. «Чехословацкое правление в Судетской области <…> было отмечено бестактностью, мелкой нетерпимостью и дискриминацией в такой степени, что недовольство немецкого населения неизбежно развивалось в направлении возмущения», – писал лорд Ренсимен, которого Чемберлен в 1938 году направил в качестве посредника между судетскими немцами и Прагой. В итоге встававшая с колен после лихих 1920-х Германия стала для Судет последней надеждой на справедливость.

Местные выборы 1938 года стали неофициальным плебисцитом: 92,6% немцев в Судетах отдали голоса за националистов, поднявших в итоге на щит лозунг «Домой в Рейх». Чехам, упустившим возможность договориться с умеренными лидерами судетонемцев в середине 1930-х, теперь пришлось иметь дело с Берлином.

Положение осложнялось тем, что и венгры с поляками, и даже словаки не испытывали восторга от национальной политики Праги. Современный чешский историк Матей Спурны пишет: «Чехословакия распалась еще до Мюнхена – если понимать под государством не только определенную территорию, но и общественный договор. Убедительные причины быть верными республике имелись только у чехов, а они населяли меньше половины территории страны».


Хитрый план Сталина

Теперь поставьте себя на место Чемберлена, которому докладывают, что число жертв воздушных налетов в первую неделю войны составит в Англии 150 тысяч человек. «Сколь ужасной, фантастичной и неправдоподобной представляется сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в одной далекой стране поссорились между собой люди, о которых нам ничего не известно», – расстраивался премьер.

Послать еще одно поколение в окопы, угробить миллионы своих и чужих жизней ради спасения failed state? Но ведь от этого немцы все равно не захотят жить с чехами в одном государстве (как не захотели в итоге жить хорваты и словенцы с сербами в Югославии, созданной в результате Первой мировой). Тогда ради чего будут эти жертвы?

Теперь то мы знаем ради чего: чем раньше началось бы «лечение» Германии от национал-социализма, тем легче протекала бы Вторая мировая. Увы, это ответ с позиции послезнания, вовсе не очевидный в 1938-м. В тот момент Рейх еще отнюдь не казался исчадием ада, печей Освенцима не было даже в проекте. А когда немцам указывали на положение евреев, ответ был всегда наготове: а у вас негров (индусов, арабов – нужное подчеркнуть) вешают. А уж на фоне вакханалии террора в СССР масштабы репрессий против инакомыслящих в Рейхе выглядели сущим вегетарианством.

Судеты – это «последнее территориальное требование в Европе <…> Нам, немцам, не нужны чехи», – вещал Гитлер. Какие основания были ему не верить? В головах тогдашних европейских политиков просто не укладывалось, что какой-либо национальный лидер в Европе, да еще сам воевавший, может страстно желать мировой войны. «Пока гитлеровцы занимались собиранием немецких земель, воссоединением Рейнской области, Австрии и т.п., их можно было с известным основанием считать националистами», – писал никто иной, как Сталин в «Правде» 7 ноября 1941 года.

«И т.п.» тут означает Судеты, ибо, по мысли генсека, только после порабощения чужих народов – в первую очередь чехов – «гитлеровская партия перестала быть националистической и стала империалистической». Сознательно или нет, Сталин точно воспроизвел тут эволюцию взглядов англичан на Гитлера. Это в марте 1939-го они поймут, с кем имеют дело. Пока же толпы на улицах Лондона и Парижа с ликованием приветствовали своих премьеров, привезших им «мир на вечные времена». «Невилл сумел в одиночку отразить нашествие “псов войны”. Он казался нам воплощением св. Георгия», – писал один из британских парламентариев.

Откуда же тогда взялась версия о «попытке направить агрессию Гитлера на Восток»? Приведу еще одну цитату Сталина из речи на пленуме ЦК РКП(б) в январе 1925 года: «Наше знамя остается знаменем мира. Но если война начнется, то нам не придется сидеть сложа руки – нам придется выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить».

Ну да, это ровно то, в чем Сталин в мартовской речи 1939-го обвинял Англию и Францию. На самом деле это было его видение наилучшей стратегии для СССР в предстоящей войне: дать капиталистам поглубже увязнуть во взаимоистреблении, а затем бросить решающую гирю, буквально повторив действия США в 1917-м.

Между тем, по утверждению «Краткого курса ВКП(б)», мировая война в конце лета 1938 года уже шла «на громадном пространстве от Гибралтара до Шанхая». Только вот империалисты отчаянно не желали подыгрывать Сталину, переводя ее в Европе в горячую фазу. И его обида на них, выплеснувшаяся в мартовской речи, это обида человека, чей «хитрый план» разгадан контрагентами в самом начале. И который в отместку приписывает этот план им.


Возможна ли ревизия?

Надо сказать, что западная историография к Мюнхенскому пакту относится крайне негативно. Аргументы типа «он дал нам время перевооружиться, в 1938 году у нас не было новейших “спитфайров”, а через год были» остаются сугубо маргинальными. Мейнстримом считается оценка Мюнхена как объяснимой, но тем не менее чудовищной ошибки.

Что касается России, то здесь самая интересная попытка ревизии была предпринята в рецензии Михаила Александрова на книгу британца Дэвида Фабера «Мюнхен: кризис умиротворения 1938 года» (Faber D. «Munich: The 1938 Appeasement Crisis». London: Pocket Books, 2009). «Если бы книга писалась в первые годы после Второй мировой войны, то оценка этой политики как однозначного “зла”, наверное, была бы оправдана. Однако затем критика “умиротворения” проделала опасные метаморфозы», – пишет рецензент. Что он имеет в виду?

А вот что: «Раньше [Судетский вопрос] однозначно трактовался в пользу Чехословакии. Однако после распада СССР русские люди смогли увидеть и другую сторону медали <…> на собственном опыте. Крупные русские общины, проживающие на своей исторической территории, неожиданно оказались в составе новых независимых государств и в положении дискриминируемого этнического меньшинства <…> Так почему же мы должны оправдывать дискриминацию немецкого этнического меньшинства в составе Чехословакии? Видимо, пора признать, что власти этой страны несут свою долю ответственности (причем не малую) за Мюнхенский кризис».

Рецензия напечатана в ежегоднике «Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований» за 2014 год. Нет, Крым напрямую не упоминается, хотя приводимая цитата из выступления Чемберлена 28 сентября 1938 года достаточно толсто намекает на это тонкое обстоятельство: «Народ Великобритании не пойдет за нами, если мы попытаемся втянуть его в войну по вопросу о том, чтобы не дать национальному меньшинству получить автономию или даже выбрать переход в состав другого государства».

В 2014-м народ Британии – как, впрочем, и остальных стран НАТО – выказал не большее желание воевать по вопросу перехода одного полуострова в состав другого государства. Но вот ни о каком умиротворении на сей раз и речи не идет. А на призывы Москвы к «новой Ялте» эхо из Европы неизменно отвечает «никакого нового Мюнхена». Пепел Чехо-Словакии продолжает стучать в сердца европейских политиков…

Как бы там ни было, в рассуждениях Александрова есть своя логика и, казалось, уж российская-то историография могла бы взглянуть на Мюнхен под другим углом. Но такая попытка оборачивается новой ловушкой. Ведь «предательство в Мюнхене» остается чуть ли не главным аргументом в защиту пакта Молотова-Риббентропа: если вам можно в 1938-м, то почему нам нельзя в 1939-м? Разговор тут уже не об истории: пакт и его последствия активно используются в актуальной политической риторике Восточной Европы, вплоть до требований компенсаций от России. А там, где идут политические сражения, историки предпочитают отсиживаться в железобетонных конструкциях – пусть и сталинской постройки. Так кажется надежнее.

Читайте ещё больше платных статей бесплатно: https://t.me/res_publica