Создать публикацию

Republic - Экс-глава Morgan Stanley и UBS в России Райр Симонян: «В чем моя проблема с Путиным?»

https://t.me/nopaywall

24 апреля 2017 г. Евгений Карасюк.

Инвестбанкир объясняет, что мешает стране стать очевидным выбором места для жизни. И можно ли это изменить.

Райр Симонян говорит, что наслаждается сравнительно свободным периодом в жизни, полной бесконечных разъездов, встреч и переговоров. После ухода с поста главы российского офиса швейцарского UBS один из самых известных российских инвестбанкиров решил взять паузу – впрочем, недолгую. Сейчас он рассматривает различные предложения по работе в советах директоров ряда российских и зарубежных компаний. Так что буквально через месяц график Симоняна, которому в мае исполняется 70 лет, снова уплотнится.

«Всему свое время», – улыбается инвестбанкир, сидя за рабочим столом в своем домашнем кабинете. А лучшим временем на инвестиционном рынке Симонян считает те 14 лет, которые он провел в должности президента по российским операциям американского Morgan Stanley. Россия была стратегически важна, за нее шла ожесточенная конкуренция между крупнейшими игроками. «До кризиса 2008 года я был прямо кум королю, – вспоминает Симонян, – входил в десятку самых влиятельных людей в Morgan Stanley».

Но затем все пошло по наклонной: Россия резко потеряла привлекательность в глазах крупнейших западных инвесторов, а события 2014 года и вовсе отрезали страну от мирового рынка капитала. Карьера самого Симоняна в этот период стала отражением происходящего в стране. Попытка после ухода из Morgan Stanley построить в «Роснефти» универсальный банк спустя всего полгода закончилась разочарованием и выходом из проекта. Многообещающим казалось назначение Симоняна главой UBS Russia в начале 2014 года. Но отсутствие значимых инвестиционных сделок, к которым привык банкир, а главное – понятных перспектив восстановления этого рынка в России убедило его в том, что и отсюда нужно уходить. Весной прошлого года Симонян – единственный русский, возглавлявший в России сразу два крупных международных инвестбанка, – подал в отставку.

За прошедший год ситуация не улучшилась: страна продолжает пожинать плоды финансовой изоляции и испытывать острый инвестиционный голод. Тем не менее итоги президентских выборов в США зародили надежду на то, что Россия снова сможет привлекать инвестиции из-за рубежа. Ничего не потеряно, рассуждает Симонян, хотя сам он, кажется, уже не до конца в этом уверен.

– На ⁠недавней встрече ⁠Путина с Медведевым, где обсуждались итоги работы правительства в кризис, ⁠президент как бы невзначай напомнил о необходимости активнее ⁠привлекать ⁠в экономику иностранные инвестиции. Путин ⁠всерьез хочет ⁠вернуть западный капитал в страну? Вы в это верите?

– Мне довелось пару раз модерировать дискуссии на тему иностранных инвестиций, в которых участвовал Владимир Владимирович. Дело было осенью 2009 года. Я тогда пригласил главу Morgan Stanley Джона Мака для участия в панели Сочинского форума. Потом была встреча в формате one on one. Мы, как полагается, заранее подготовили бумагу о вкладе банка в российскую экономику, которую послали в аппарат президента (тогда он, правда, был премьером). И я точно помню свое удивление, когда Путин, не дожидаясь речи Джона Мака, сам заговорил о вкладе западных инвесторов в российскую экономику. Все-таки благодаря Morgan Stanley только через облигации пришло $200 млрд с лишним. Я уже не говорю об акциях. В 2000-х международные инвестбанки вместе помогли привлечь в страну дополнительные сотни миллиардов долларов.

– Но совпадают ли слова Путина с действиями, вот в чем вопрос. Трудно представить, чтобы описанная вами встреча могла состояться сейчас, после всех сожженных мостов.

– Никакие мосты не сожжены, я вас уверяю. Могу сказать по собственному опыту: Путин очень умный человек. Он же слушает, внимательно слушает. А сейчас особенно, когда [глава ЦБ] Эльвира [Набиуллина] его накачивает информацией о финансовом рынке. Путину и раньше все это было интересно. Первый раз, когда мне и моим коллегам довелось обсуждать с Путиным тему иностранных инвестиций, никто толком не знал, как это все будет происходить. Спрашиваю у людей, заведующих протоколом, на сколько времени примерно закладываться. И вообще, когда он придет.

– Так прямо и ответили?

– Нет, ну, когда он придет, конечно, никто не знает. А по времени общения предположения были: в принципе, говорят, он такие вещи не любит, но если вдруг понравится, будет у вас 20–30 минут. В итоге Путин пришел. Смотрю на часы: 20 минут прошло, полчаса, час, полтора часа. У меня, разумеется, были заготовки – вопросы, роли розданы какие-то, но все это иссякло. А он все сидит и сидит. Его это по-настоящему увлекло.

Вы это к тому, что тема инвестиций для Путина имеет значение?

– Да, другой вопрос, как такие вещи озвучивать. Ведь сейчас страна живет как осажденная крепость. Скажу вам откровенно, очень меня раздражает вся эта автаркическая говорильня. Потому что в крайнем своем выражении это идея чучхе про опору на собственные силы.

– До Северной Кореи нам все же далеко еще.

– К счастью, да. И призывов к строительству мобилизационной экономики я, к своему облегчению, от Путина не слышал. Но в остальном… все мы это уже проходили во времена СССР, где я начинал работать.

– Читал воспоминания зампреда «Газпрома» [Александра] Медведева, как вы, его научный руководитель в ИМЭМО, вместе с ним пытались обосновывать необходимость привлечения иностранного капитала из капиталистических стран обильным цитированием трудов Ленина.

– Было дело. Самый первый раз мы вообще отправили в ЦК просто цитатник, без единого комментария. Я тогда, да, Александру [Медведеву] сказал, и он перелопатил Ленина, все, что тот писал с 1919 по 1922 год. Впоследствии я нашел этот цитатник и подарил ему на пятидесятилетие – 14 страниц сплошных цитат, озаглавленных: «В.И. Ленин об использовании иностранного капитала в целях социалистического строительства». Цитатник этот я отнес [секретарю ЦК и куратору вопросов идеологии Александру] Яковлеву, а он показал его [генсеку ЦК КПСС Михаилу] Горбачеву, [председателю Совета Министров СССР Николаю] Рыжкову и, по-моему, [председателю Президиума Верховного Совета СССР] Громыко. Так они читали его как детектив. Представить себе не могли, что Ленин дал ответы на вопросы, которые всех волнуют.

Но вернемся к Путину.

– Путину под разным соусом постоянно рассказывают о реальной ситуации [в экономике] – [глава Сбербанка Герман] Греф это делает, и не он один. Вопрос, много ли из этого он может вынести на внутреннее обсуждение, учитывая настроения в обществе, предстоящие выборы. В то же время вижу, как Путин все время последовательно говорит о нашей готовности сотрудничать [с Западом]. Россия сейчас настолько маргинализована, рынок настолько маленький, что даже небольшой приток капитала даст колоссальный эффект.

– Вы имеете в виду психологический?

– Прежде всего коммерческий: если твой рынок $100 и на него положили, условно, еще $10, рост уже 10%.

– Кто будет докладывать эти $10? Считается, что российские активы сейчас очень дешевы, но об этом говорится не первый год.

– Никто не знает, достигла цена на эти активы дна или нет, как долго они на этом дне пролежат. Но если начнется рост, кто-то начнет покупать, то цена может вырасти в два или три раза. Для краткосрочных инвесторов Россия всегда была интересна, и, несмотря на санкции, здесь всегда неплохо зарабатывали. Российский рынок акций в сравнении с большинством аналогичных рынков в развивающихся странах тоже не так уж плох. Все фонды продолжают держать свои деньги в российских акциях и бондах. Я сам организовывал с некоторыми высокопоставленными людьми встречи для инвесторов, которые продолжают держать здесь миллиарды.

– И на что они рассчитывают?

– Что все это однажды закончится и страна вернется на нормальный путь развития.

– Результаты американских выборов прибавили оптимизма инвесторам?

– Расчет на Трампа, безусловно, был. Не только здесь, но и там.

Вы говорите, мосты не сожжены. Но у вас есть ясное понимание, как смена власти в Вашингтоне может помочь российской экономике снова ощутить себя частью мировой?

– У меня тут есть своя точка зрения. Я, кстати, выиграл ящик виски у бывшего американского посла, поставив на Трампа. Могу лишь заметить, что кое-какой свет в конце тоннеля есть. За последние годы отсюда уехало много экспатов, и очень много русских уехало – квалифицированных банкиров, которым стало негде применить свои силы. Это большой, возможно, самый большой урон, который был нанесен российскому рынку за это время. Так вот, сразу несколько человек среди моих бывших коллег, которые уехали, в основном американцы, стали меня спрашивать: что собираешься делать, Райр? Слушай, может, чего-нибудь придумаем? Короче, они стали подумывать о возвращении. А это показатель настроений среди банкиров на Восточном побережье, в Новой Англии: если еще недавно перспективы в России даже не просматривались, то теперь они появились. Теоретически может рвануть.

– Рвануть? Неужели противоречивые пассажи Трампа в отношении России вызывают столько надежд?

– Конечно, Трамп заложник внутриполитической ситуации. У меня был на днях Эндрю Сомерс, он долго, не меньше 12 лет, возглавлял здесь AmCham (Американская торговая палата. – Republic). Он настоящий лоббист, но он очень многое сделал для укрепления отношений между нашими странами. Он был первым американцем, которого Путин наградил орденом Дружбы. [Бывший глава ExxonMobil, а ныне Госсекретарь США Рекс] Тиллерсон был вторым. С Сомерсом мы обсуждали сложные внутриполитические расклады: пресса Трампа ненавидит, как и политический истеблишмент – и демократы, и республиканцы. Чтобы он ни делал, о какой бы сфере ни шла речь.

– Да, везде шквал критики.

– А Россия, как вы понимаете, – это беспроигрышная карта.

– По крайней мере в американских медиа обсуждение связей бывших и нынешних участников команды Трампа уже напоминает истерию.

– Уровень антироссийской, антипутинской истерии зашкаливает, и это происходит не только в Штатах. Я приезжаю в Лондон и уже даже не читаю британских газет.

Тот же Тиллерсон, которого вы знаете лично и который недавно встречался с Путиным в Кремле, – считаете, он способен упростить выход России из финансовой изоляции?

– Я, как и многие, отношусь к Тиллерсону с очень большим уважением. Он реально один из самых сильных CEO в западном мире. Этот человек очень прямолинеен – так, знаете, по-американски. Поэтому с ExxonMobil всегда было тяжело работать – в отличие от всех других. Другие компании могут смотреть тебе в рот, и только Exxon наперед знает, как делать правильно. Там никого не слушают, прут как дредноут: хочешь – пристраивайся, хочешь – следуй параллельным курсом, хочешь – обгоняй. Но нельзя не признать, что у Exxon большой опыт работы с Россией и работы с [главой «Роснефти» Игорем] Сечиным.

– Как раз это ему сейчас и инкриминируют дома.

– Да-да. Но он абсолютный прагматик и совершенно рациональный человек. Какой бы орден он ни получил из рук российского президента, Тиллерсон всегда будет исходить из интересов США, как он их понимает и как их понимает Трамп. А если их позиции в один момент разойдутся, Тиллерсон останется при своем мнении и просто уйдет. Миссионерство точно не его угол зрения на мировые проблемы.

– Привык заключать сделки?

– Бизнес прежде всего. Когда ввели санкции, в их реальность в Exxon долго не верили. Там держались известной линии «что хорошо для General Motors, хорошо для Америки».

– Тиллерсон, как вы помните, поначалу даже открыто выступил против санкций.

– А еще, насколько мне известно, у него состоялся очень жесткий разговор с Обамой, когда тот приказал срочно сворачиваться, а Exxon еще только бурил скважину [в рамках совместного проекта с «Роснефтью» в Карском море]. «Вы знаете, чего вы требуете? – сказал Тиллерсон Обаме. – Если мы сейчас остановим работы без надлежащих процедур, без добуривания, без консерваций, будут серьезные экологические последствия, и они будут на вашей совести». Обама пошел на компромисс и дал возможность добурить и законсервировать. Так или иначе, теперь Тиллерсон как госсекретарь такой же заложник внутренней американской политики, как и Трамп.

– И как долго это может продолжаться? Что говорят бывшие коллеги, которые делились с вами мыслями о возвращении в Россию? Правильно ли я понимаю, что это было до нового года, на пике протрамповских настроений в Москве?

– Все верно, именно тогда. Вообще, я всегда считал американцев прагматиками, которые, если есть интерес, могут развернуться на 180 градусов.

– Американских бизнесменов?

– Да и политиков тоже, всех. Но теперь неопределенность, какая существовала до президентских выборов в США, снова вернулась. Уже никто ни в чем не уверен. Мои знакомые просто лучше сейчас понимают, насколько Трамп не свободен в принятии решений. Более того, любая позитивная повестка Белого дома в отношении России ему может сейчас только навредить.

– Что же нам остается? Поиски денег внутри страны? Одни близкие к Кремлю экономисты предлагают эмиссию, другие говорят о триллионах рублей на балансах российских банков, которые могли бы поработать на восстановление экономики. Правительство вот-вот выпустит народные облигации.

– Это точно не решит всех проблем. Внутренний рынок никогда не заменит внешний.

– Хорошо, тогда какой вы видите выход? Китай, Азия? Может, более активные действия по привлечению денег из арабских фондов?

– В условиях санкций и закрытия для российских компаний мирового рынка капитала никто из серьезных частных инвесторов не будет работать с Россией. Никто. Еще до своего ухода в UBS я был в китайском офисе банка, инвестиционно-банковский отдел там – 130 человек. Основной источник доходов для них – континентальный Китай. Следом, если брать инвестиционно-банковский бизнес, а не просто capital markets, идет Азия в целом – большие диаспоры, похожая ментальность. Есть Западное побережье США – это им тоже понятно. Россия? Это настолько далеко и настолько непонятно для них. То есть любое время, потраченное на Россию, попытки концептуально осмыслить, что и зачем тут происходит, означает вычет из текущих доходов. Рисковать своим положением никто не будет.

– Про инвестиции европейских банков я даже не спрашиваю.

– А европейские банки в этой ситуации особенно консервативны. Американским банкам проще – можно позвонить знакомому в Госдеп, проклирить и в итоге сказать «да» или «нет». Но у европейских банкиров нет таких связей. Все они висят на крючке у американских регуляторов – если что не так, проблем не оберешься. Поэтому там дуют на воду вместо молока. Я это наблюдал в UBS изнутри в течение двух лет. В общем, никаких альтернативных источников [иностранных инвестиций в российскую экономику] нет. А если нет денег, если квалифицированные люди уезжают, страна не может развиваться. Пикник на обочине невозможен – во всех смыслах: финансовом, технологическом, промышленном.

– Вы сейчас о перспективах тлеющей кампании по импортозамещению?

– Вы знаете, перед своей смертью [Евгений] Примаков, с которым я в прошлом много и тесно работал, в своем «Меркурий-клубе» проводил заседание, на котором я выступал. Еще туда пригласили [бывшего министра экономического развития, а ныне советника президента Андрея] Белоусова – не отца (советского экономиста Рэма Белоусова. – Republic), его-то я хорошо знал, а младшего. Поначалу его речь мне показалась бальзамом на душу: про структурные реформы и прочее. Но чем больше он говорил, тем больше я начинал понимать, что он совершенно другое понимает под структурными реформами.

– И что же? Реформы по установлению еще большего контроля государства над экономикой?

– Хотя, казалось бы, куда больше. Когда настал мой черед выступать, я напомнил Евгению Максимовичу [Примакову] про документ «Комплексная программа научно-технического и социального прогресса СССР на перспективу 25 лет». Полезная, кстати, была штука в плане донесения информации наверх. Брали прогнозы развития по Штатам, Японии и показывали, что без системных изменений мы обречены на отставание. Даже тогда, в конце 1970-х годов, уже было понятно, что государство не способно заместить собой рынок. Государство может создать законы, правила, стандарты и стимулы. Но не может сколько-нибудь убедительно выступить в роли частного бизнеса. Это же просто смешно.

– Morgan Stanley делал крупнейшие в России приватизационные сделки. Что думаете о нынешней приватизации?

– Приватизация – сложная тема. Главная проблема в том, что на выставляемые на продажу активы нет спроса. Я имею в виду широкий круг инвесторов, широкий доступ к рынку. В 1990-е активы распределили среди избранных, позже часть из них перераспределили. Но теперь я даже не знаю, кто на них будет претендовать, а главное – что это изменит.

– На пакет «Роснефти» покупатель в итоге нашелся. Правда, действительно неясно, что это изменило, даже на уровне управления компанией.

– Любая госкомпания – это феодальное княжество, где рулит один человек. И эффективность там может зависеть только от просвещенности человека и его способности привлекать людей и делегировать им полномочия.

– Ваш личный опыт работы над ВБРР (Всероссийским банком развития регионов), дочерним банком «Роснефти», скорее говорит о том, что с делегированием полномочий в этой области большие проблемы.

– Опыт вышел очень негативный, это правда. Хотя когда мы пришли строить банк, у меня были замечательные отношения с Игорем Ивановичем [Сечиным], и, кстати, они такими и остаются. Но довольно быстро выяснилось, что невозможно построить рыночный капитализм на отдельном участке государственно-монополистической системы. Империя работает по своим законам, и, что бы ты ни делал на ее периферии, все без толку.

– Разве все, что вы прежде знали об эффективности госкомпании и тамошних порядках, не внушало опасений? Как можно надеяться построить здоровый рыночный банк в недрах «Роснефти»?

– Что тут сказать? Задним умом все мы умны. Иллюзий особых не было, и то, что вы говорите, я вполне осознавал. Но когда перед тобой opportunity, когда тебе предлагают сделать универсальный банк по лучшим международным стандартам и когда ты смотришь на это непаханое поле и понимаешь, что на нем можно много чего построить и зарабатывать миллиарды… Слишком велико было искушение. И если ты не циник и хочешь сделать что-то важное и стоящее, а тебе еще при этом дают карт-бланш, то устоять невозможно. Но одно дело намерения, другое – реализация. Довольно быстро ты приходишь к выводу, что никакой свободы и автономности фактически нет. Что ты заложник системы, как и тот человек, который тебя приглашал.

– В том смысле, что Сечину постоянно приходится утверждать свои решения в Кремле?

– Дело в том, что он же не может вечно делать исключение в отношении отдельного проекта. Что же, спрашивается, тогда будет со всей империей? Сама природа деятельности банка предполагает скорость реакции, возможность независимо и быстро принимать решения исходя из ситуации на рынке. Но «Роснефть» и в целом энергетический сектор живут совсем по другим правилам и работают в другом темпе.

– Но ведь именно так и работает значительная часть компаний под контролем государства в России – без спешки и, возможно, без особой цели.

– Вы знаете, я многим об этом говорил, тому же Игорю Ивановичу: в чем моя проблема с Путиным? Чего бы я хотел от политического лидера? Vision. У него уже большой срок [правления] за спиной и, возможно, немалый впереди – дай, как говорится, бог здоровья. Но Путин должен дать какие-то ориентиры: что с этой страной будет? Каков вектор движения? Что мы пытаемся построить? Что сам Путин хочет, чтобы с этой страной было через пять, через десять лет? Сам-то я останусь здесь, но так я буду лучше понимать, где будет лучше жить моим детям и внукам. Для этого нужны ориентиры.

– Какой ответ Путина удовлетворил бы лично вас?

– Что Россия строит, продолжит строить открытую конкурентную экономику, интегрированную в мировое хозяйство. Да, такой бы ответ меня устроил.

Читайте ещё больше платных статей бесплатно: https://t.me/nopaywall