Создать публикацию

Republic - Что мы забыли в девяностых? Сетевой флешмоб «#90» как диагноз стране

https://t.me/res_publica

28 сентября 2018 г. Андрей Архангельский.

Те годы остаются синонимом выбора. И напоминанием о том, что важные решения не были приняты.

В сети «кто-то запустил флешмоб о 90-х»; действительно, у очередного модного флешмоба c хештегом «#90» нет даже формального автора – в отличие, например, от 2015 года, когда Colta.ru вместе с Ельцин-центром организовали фестиваль «Остров 90-х» и заодно предложили выкладывать фотки. Провластные ресурсы тогда писали, что это «специальная акция либералов по реабилитации 1990-х», а ее популярность объяснялась тем, что «в сети запустить теперь можно все». Но в том-то и дело, что не «все»: в сети рождаются миллионы вирусных инициатив, но только единичные из них выживают и приобретают национальный и даже сверхнациональный характер, как #Me Too. Если бы не было массового запроса на «вирус 90-х», он быстро бы заглох.

Что стоит за этим спорадическим и даже болезненным интересом к 1990-м? Проще всего сказать: «людям нравится вспоминать прошлое». Но почему нет флешмобов «вспомним 1980-е или 1970-е»; по крайней мере, в таких масштабах?

Свидетельством 1990-х ⁠становятся фотографии того времени – тысячи каких-то ⁠оптимистичных или мрачных, нечетких и порой ⁠даже диких снимков; сюжеты ⁠до ужаса банальные. Но их завораживающий эффект в том, что на ⁠фото предстают ⁠люди, – мы сами, – которые в этот момент жизни словно бы заново ⁠обретали себя. Подобно ребенку, который впервые видит отражение в зеркале, люди 1990-х, позируя, вдруг осознают, что они больше не являются частью чего-то общего – класса, курса, трудового коллектива, батальона, общности под названием «советский народ». Но становятся, в первую очередь, единицами, субъектами, личностями, самими собой. Фотографируясь, они словно пытаются убедиться в подлинности своего существования. Это именно переоткрытие самих себя: вот он – я; я – существую.

Да, в широком смысле все мы, и те, кто родился до 1990-х, и те, кто позже – «дети девяностых», потому что все мы родились тогда заново – как и страна, на принципиально иных экономических и политических основаниях. И с этой точки зрения нынешняя Россия – лишь продолжение девяностых, хотя путинская Россия и существует уже вдвое дольше ельцинской.

Если попытаться объяснить навязчивое желание людей «постить фоточки» из 1990-х, мы придем к нескольким важным выводам о современном обществе.

90-х не было

Первое объяснение относится к области психологии. Дело в том, что усилиями государственного телевидения восьмидесятые и девяностые давно и тщательно вычищены из коллективной памяти. Казалось бы, это невозможно, это ведь было так недавно – но, как выяснилось, вполне возможно («забыли» же люди о «неправильных героях» революции 1917 года уже в 1930-е, а затем еще раз «перезабыли» в 1960-е о палачах, так что ничего нового). Вот вы смотрите типовой сериал на «Первом» или «России 1», какую-нибудь семейную или профессиональную сагу: начинается все в 1930-е – и затем лихо проносятся в кадре 1940-е, 50-е, 60-е, 70-ее; доходит, наконец, до 1984 года – и все словно обрывается, а на экране начинает идти сильный дождь. Этот дождь потом, в другие времена, будет считаться синонимом постыдного конформизма и творческой несостоятельности современных авторов. Потому что огромный и важный этап в жизни общества – 1980-е и 1990-е – они могут изобразить в кадре только метафорически, в виде какой-то природной аномалии, дождя или снега (см. хотя бы сериал «Березка», 2018 – об известном танцевальном коллективе). «Природа тревожится» – только в таком виде теперь можно изображать на экране восьмидесятые и девяностые.

Является ли это директивой из администрации президента, или решением самих телеканалов, или же самоцензурой авторов сериалов – не важно. Все теперь без подсказки понимают, что можно, что разрешено чуть-чуть, а что – железное табу. И вот упоминание девяностых в качестве «времени перемен» на ТВ является сегодня таким же табу, как и упоминание Ельцина или Горбачева. Герои фильма «Ледокол» Николая Хомерики (2016) провели в ледовом плену полгода. Основано на реальных событиях, дело происходит весной 1985 года, только что генсеком стал Горбачев; но герои, которые ловят любую скупую информацию с Большой земли, обсуждают между собой что угодно, любую мелочь – только не смену власти. Горбачев не упоминается в фильме ни разу. Заставка на радиостанции «Вести ФМ», посвященная постсоветским странам, звучит так: «70 лет они прожили вместе, это был крепкий союз – но потом что-то пошло не так». Грандиозные перемены в 1980–90-е, приведшие к тектоническим изменениям в мире, представляются теперь причудой настроения, случайностью, вот этим изящным «что-то».

90-е – лихие

Даниил Дондурей замечал, что за постсоветские годы на российском экране не появилось ни одного положительного образа бизнесмена, и вообще образа какого-то частного предприятия, бизнеса, дела, созданного с нуля; бизнес на экране всегда – обманщик, бандит, лукавый плут. Так создавался многие годы «образ 90-х» в памяти поколений. Так внушается еще одна мысль про эти годы – что то время принесло одни страдания, и их нужно поскорее стереть из памяти.

Зрители хорошо считывают этот сигнал, они понимают, что код лояльности сегодня – это 90-е с приставкой «лихие». Настоящий интеллектуальный флешмоб – это расхожее сегодня сравнение 1990-х с «1937 годом». Любители Сталина готовы признать репрессии только в одном случае – когда их можно «сравнить» с экономическими реформами 1990-х. На одной чаше весов, согласно этой формуле – массовое физическое истребление людей под выдуманными предлогами, выбитыми под пытками признаниями, в общей атмосфере страха; а на другой – последствия экономических реформ в стране, которая как раз в те годы отказалась от практики государственного насилия. Сама попытка сравнивать 1937 год и 1990-е – пример катастрофической моральной разгерметизации, отключения элементарных этических инстинктов в обществе, где уже не видят разницы между добром и злом.

Все это, однако, вполне исправно внушается государственной медиа-машиной в качестве правильной картины мира. Тем самым у миллионов людей, которым предлагается принять такой взгляд в качестве истины, буквально выдирают с мясом, отбирают кусок жизни длиной в 15 лет, с 1985 по 1999-й. И не просто жизни – а самого важного, вероятно, ее этапа, который определил судьбы на долгие годы вперед. Миллионы желаний, иллюзий, энергий тем самым предлагают добровольно выбросить на помойку памяти. То редкое в России время, когда мнение граждан действительно могло влиять на принятие государственных решений – это время теперь объявляется никчемным. Это не просто запрет на упоминание – но запрет как бы на саму жизнь. И подобная попытка вызывает пусть и неосознанное, но сопротивление: «Неужели так-таки ничего и не было в эти 15 лет?»

Толстовский Пьер Безухов в кульминационный момент, видя направленное на него ружье, кричит: «Убить? Убить меня?..» – и разражается зловещим смехом. Попытка отменить историю, зачеркнуть судьбы и память миллионов людей вызывает примерно такую же реакцию сегодня. Отменить все эти годы? Отменить меня? Ха-ха-ха. Флешмоб про 1990-е – это такой вот толстовский смех. Отменить 1980-е и 1990-е невозможно. Миллионы этих фотографий означают буквально «Мы были, были». И – «мы есть». И не просто были – а были участниками, соавторами, двигателями этих самых перемен, даже если не выходили на площадь.

Обряд изгнания свободы

Все это также напоминает нам о подлинных, а не придуманных задним числом причинах перестройки и буржуазной революции 1991 года. Что это не было заговором, чьей-то выдумкой или временным помутнением, стихией. Перемены были вполне сознательным решением миллионов – о чем, конечно, часть из них теперь жалеет. Конечно, все мы были наивны – но это вовсе не отменяет универсальной значимости того, за что тогда выходили.

В только что вышедшем романе Виктора Пелевина «Тайные виды на гору Фудзи» дается довольно остроумное объяснение общей истеризации населения, впадения в глумливое насмешничество над «Западом». Пелевин объясняет это как своеобразный обряд «изгнания духа Запада» с помощью сознательного поношения его идеалов – демократии, свободы, толерантности, глобальной культуры и экономики. Поверив однажды в свободу 1990-х, от нее теперь не так-то просто освободиться; и чтобы западная «нирвана» отпустила, ее следует теперь оскорблять с особой силой, специальными словами и жестами – что мы и наблюдаем каждый день по телевизору, где ток-шоу напоминают древний обряд поношения. Это смешно, однако в этом есть и доля правды. Только тревожат людей на самом деле вовсе не «иллюзии 1990-х», а бессознательное подозрение, что что-то важное тогда, в тот момент было упущено. Чем дальше от нас те годы, тем яснее понимание, что они были важнейшей развилкой. Ни 2000-е, ни 2010-е уже не предлагали никаких вариантов, возможности фундаментального выбора. Поэтому 1990-е остаются в памяти именно синонимом выбора, вариативности – а также напоминанием о том, что какие-то существенные решения о себе, экзистенциальные, тогда не были приняты. Без решения этих вопросов – о том, куда мы идем, чего хотим, нашего отношения к деньгам, выгоде, бизнесу, насилию, свободе – невозможно двигаться дальше. Поэтому история и оставила нас на второй год.

1990-е предполагали в первую очередь изменение массового сознания. Вместо этого общество предпочло впасть в сон, обозвав попутно обнаженный нерв неравнодушия «демшизой» – для успокоения собственной совести. И теперь в одиночку каждому приходится мучительно искать решения того, что должно было стать решением коллективным в те самые 1990-е. И поэтому девяностые, словно фантомная боль, будут постоянно возвращаться, напоминая нам о нерешенных вопросах – хотя бы и виде безобидных фотографий.

Читайте ещё больше платных статей бесплатно: https://t.me/res_publica